задумчивость

НМ

Моя новая заметка в "НМ": "Дом, который построил Джек" и "Русский бес" Гриши Константинопольского.
Default.aspx
задумчивость

Итоги недели. "Она".

Ох, столько всего!

Неделя (в смысле прошлая) началась нормально. Я переварила фиаско с серией (все оказалось, как я и думала, -  вежливое: «спасибо, мы переделаем, заплатим половину»), я устроила даже скандал: почему это не сказали мне лично, а выяснилось  все на общей встрече три дня спустя. Потом написала заметку в «НМ». Потом успешно разобралась со своей обидой, - привела ее в «центр» за ручку и ощутила, что именно в смысле  поддержкия хотела бы  получать от «других» ( и теперь могу обеспечивать себя этим самостоятельно).
Потом, где-то в четверг, кажется, я вдруг ни с того, ни с сего напилась. 250 коньячку, легла спать, проснулась, - ребенка-дочери нет, телефон не отвечает (ребенку – 33 года почти, если что). Я вышла на балкон покурить и начала волноваться. Как всегда, когда я волнуюсь, - тотально. Мир залит «цементом» тревоги, и ничего хорошего в нем нет и не будет, пока ситуация не разъяснится. Неожиданно трезвый голос у меня в голове произнес: а чего ты так мучаешься? Ты же знаешь, где она (дочь) и  с кем. Это совершенно безопасно. И время – детское. И тут же другой, противный, проскрипел в ответ: а потому «ей» (и на сей раз это была вовсе не дочь) и должно быть плохо, потому что ничего хорошего «она» не заслуживает. О-па, подумала я, - это кто же у нас такая «она», и за что ее сослали пороть на конюшню? После неглубоких раскопок из бессознательного извлечен был ответ, - весьма неожиданный: «она» - это была я сама, реальная;  тетенька с именем, отчеством и фамилией, паспортом и пропиской, местом работы, структурой ДНК, родней, корнями, ростом, весом, объемом и проч. И отношение к «ней» у меня в диапазоне от «женщина-не-стоящая-внимания», - до «унылое-говно-глаза-бы-мои-не-глядели». То есть в «ней» - вытесненной и  выселенной за пределы  актуального (само)сознания концентрировалось все то, что, по мне, -   «не-окей»; все, что я ненавижу, чего опасаюсь, что презираю, осуждаю, чем пренебрегаю, от чего мне инстинктивно хочется отвернуться, заткнуть нос и зажмурить глаза.

Как интересно!, - подумала я. На делать нечего: извините, выселили, погорячились, подвинемся! Это же – ваша квартира. Живите, - чего уж! Однако, ужиться мне с «ней» так и не удалось. Во-первых, мне по-прежнему ничего в «ней» не нравилось. Я искренне не понимала, за что «ее» можно любить. А во-вторых, я рассчитывала, что «она» будет рада, что её пустили обратно и позволили жить своей жизнью. Но «она» была какой-то анемичной, печальной: посадишь – сидит, положишь -  лежит. И от нее исходил ощутимый  запах депрессии. Присмотревшись, я поняла, что «она» -  сплошная загнившая рана. Больше того, что вообще-то «их» много - целая толпа несчастных брошенок и обиженок: девочка-которая-росла-без-отца, и которой-отчим-давал-подзатыльник-всякий-раз-как-она-хлопала-дверью, барышня-которой-строго-настрого-запретили-встречаться-с-любимым, женщина-которую-отвергли, почти-старушка-которой-вежливо-пренебрегли… Перечислять можно долго... И  у каждой - своя боль, своя травма...

Нет, - решила я, - так жить нельзя. Надо как-то «ее»  (в смысле «их»)  исцелить. Полезла  по книжке «Путешествие героя» Р.Дилтса и С. Гиллигена – там есть про «исцеление ран». И получилось  пока что так… Выяснилось, что именно у «нее» есть то, что нужно для исцеления – тело и ранний, краткий, но подлинный телесный опыт блаженства,  – у-мамы-под-одеялом.  Мама очень редко брала меня к себе. Я спала в кроватке с веревочной сеткой, а мама – напротив, на диване,  и она избегала брать меня к себе на диван, потому что считалось, что в нем – клопы (мы жили в коммуналке, в комнате бабушки – мамы отца; диван, принадлежал тоже ей, и моя мама там была совсем не хозяйка; бедная мамочка!). Но один раз (я навсегда запомнила!) мне удалось как-то пробраться туда -  к-маме-под-одеяло, и это было оно -  полное, абсолютное, совершенное  телесное счастье. Именно то ощущение, которое необходимо, дабы опытным путем нащупать свой «центр» - «порождающее» пространство защищенности и любопытства. Ну, а направить всю несчастную толпу «брошенок» и «обиженок» в «центр исцеления» -  вопрос времени.

Но это даже не главное.  Главное, я увидела, как расколото мое «я». С одной стороны – несчастная, депрессивная «она», все, что у меня в жизни не получилось. С другой – живой, гибкий, быстрый и безжалостный  эго-ум, похожий на язык пламени. Он непостоянен, жаден, вороват, носит маску, любит прикидываться, набрасывается на все, что кажется ему пищей и презирает все, что, ему кажется, «не горит». Опасный персонаж. И хорошо, что я с ним разидетифицировалась.
 И этот гибкий, сообразительный,  безжалостный Арлекин,  и беспомощная, унылая "она"-лузерша - это не я. Это все – мои «горизонтальные» проекции.   А «вертикальное» я, способное дышать, порождать, исцелять и транслировать в мир Божественные энергии – двухлетняя девочка однажды-побывшая-у-мамы-под-одеялом.
задумчивость

Итоги недели. Самость

Итак, на пошлой неделе я поняла, что душа моя слаба, аморфна и легко теряет себя и свои умения в зыбях «мира сего». Привычные, «горизонтальные»  способы восприятия и реагирования - сильнее. И это означает, что  моя сила там: частично в стремлении подстроиться и просоответствовать, а частично в сопротивлении: «не хочу!», «не буду», сделаю исподтишка, как хочу. Вытесненная в тень в раннем возрасте Самость, - моя собственная воля и сила, -  тоже имеет повадки ребенка: только не «хорошей, удобной  девочки», а  прогульщика и двоечника, непослушного и капризного, таскающего варенье из шкафа. Если спросить, чего она хочет, - ответ будет «все». Все, что мне хочется, - пусть будет мое. Конфеты, печенье, прогулки, любовь и внимание, аттракционы, пони и сладкая вата. Все это дают «другие». Но иногда не дают. Поэтому самость злится на них и бунтует. Причем не на кого-то конкретно (это чревато), - а сразу на Бога: вот Он Такой-сякой создал какой-то плохой и несправедливый мир, где мне конфет не хватает!
Погладив по головке это милое существо, я подумала, что тут просто вопрос взросления. Что, переросши стадию амебы и добравшись эволюционно до  «хордовых», у которых  есть «вертикальный» канал связи с Высшим,  - ровно тот же кайф: "что хочу, то и делаю", - можно испытывать ничего не ожидая и не требуя от «других». У меня есть все, и я  даю, что хочу. Счастье же!
И тут меня накрыл кризис. Да какой! Повод был совершенно ничтожный. Я написала одну серию одного сценария (после довольно долгого перерыва), то есть потратила себя больше обычного, - и в ответ моя Самость стала требовать компенсации в виде одобрения, похвал и аплодисментов, расширения возможностей и власти над миром. Компенсации она, конечно, не получила. А получила зато по рогам от другой части психики, - интроецированных «других». Те немедленно заявили, что все это никуда не годится, тухляк, не талантливо, скучно, и вообще все, на что ты можешь рассчитывать – кислое, вежливое «спасибо». «Спасибо», как понятно, прилетело из внешнего мира, - но это уже не имело никакого значения. Процесс пошел: Самость топала ногами, вопила  и гневалась. Гнев был, естественно,  направлен на Бога, Который, Такой-сякой, создал ужасный, злой и несправедливый мир, где мне не воздают по заслугам. Гнев на Бога сменился полным атеистическим опустошением, а затем ужасом: это что же выходит, - все во что я, как будто бы,  верила, все, в чем видела смысл жизни, - просто иллюзия?! И всем в моем организме заправляет только голодная, осатаневшая самость? На место ужаса пришла ненависть к себе, неверие в свои силы, полный паралич воли, отчаяние от того, что я ничего не хочу и не могу, тревога по поводу стремительно скапливающихся несделанных дел; боль в животе, тошнота, проблемы с дыханием…  Ощущение, что тебя замуровали в серой цементной камере без окон без дверей, и ты уже никогда оттуда не выйдешь.
Короче, взрослая Самость оказалась в своем гневе куда более разрушительной и агрессивной, чем грезившийся мне милый двоечник из мультфильма «В стране невыученных уроков». Я поняла, что энергия, которую ты вкладываешь в мир, регулируется востребованностью и положением в некоем общественном «ящичке», на некоем социальном «шестке». Если вкладываешь чуть больше, то ты и «ящичек» сразу требуешь попросторнее, и «шесток» повыше. Но социум не спешит навстречу, и обломавшаяся Самость идет вразнос.  
Ну, я с ней, конечно, поговорила, используя способ из замечательной книжки «Путь героя» Р.Дилтса и Г.Салливана (очень рекомендую!). Самость, приглашенная для нежной беседы в Сердечный центр, дала понять, что бунтует, на самом деле,  именно против «ящичков» и «шестков». И что если ее как-то присвоить и выдавать в мир по своему усмотрению, а также самостоятельно компенсировать ей затраты, - то с ней вполне можно договориться.
Однако, едва я договорилась с Самостью, - возбухать и топать ногами принялся Страх: как это позволить себе быть сильной? Как это наплевать на востребованность и соцзаказ? Страх пришлось тоже приглашать на беседу туда же, - и по итогам он приобрел очертания уместности, гибкости и деликатности.                     
Посмотрим, что дальше…
задумчивость

итоги недели

Я не писала сюда с понедельника. Но надо все-таки. Ведь что-то происходило… К примеру, в конце минувшей недели я  освоила фокус под названием  «душевный слепок».  Значит, на выдохе у тебя из души (или из сердца, или из области Анахаты) выделяется вещество, - типа пасты, какую используют при подделке ключей, только прозрачное и гораздо пластичнее, - и ты помещаешь в него предмет: дом, облако, дерево, свою руку, чужое лицо, - что угодно… Получается  "слепок" и дальше ты предмет уже ВИДИШЬ.  Если смотреть без "слепка", обычно не видишь. Так, - считываешь, замечаешь, фиксируешь, опознаешь… Глаз скользит, рассеянное эго зевает, былые впечатления заслоняют то, что сейчас, и мозг получает смазанное, невзрачное, незначащее  изображение, словно сквозь грязное стекло или, как  в фотошопе,  при наложении однотипных кадров.  А снявши предварительно "слепок" ты вдруг прозреваешь предмет во всех его  поразительных и неповторимых подробностях. Так бывает, когда падает иней и подчеркивает  уникальный рисунок ветвей. Только тут без инея. Тут это делает вещество души. И предмет начинает жить разом и внутри, и снаружи, становится событием, откровением,  потрясением, фактом твоей биографии…
А дальше… Дальше все хорошо... Ты понимаешь, что в душе достаточно места, и там можно разместить целую коллекцию таких "слепков". Только что с ними делать? Описывать? Но это надо быть гениальным писателем.  А без материального закрепления  впечатления души теряют отчетливость, расплываются, исчезают… Душа, выходит,  слишком аморфна, чтобы долго хранить отпечатки реальной  жизни. Ей не хватает силы, упругости, решимости раз и навсегда навязать  организму свой режим восприятия. Рай на мгновение. Демо-версия. А потом  заботы "горизонтального" существования заполоняют все, и снова:   боль, стресс, страх, слепоглухонемота, аддикции, обусловленность...  Так и живем.
задумчивость

Отче наш

Ехала я тут недавно в автобусе и размышляла про «Отче наш…». Странная вещь, думала я: сколько ни повторяю слова этой самой известной молитвы, - все,  как с гуся вода. Ни за что душа не цепляется.
«Отче наш…», - я практически не знала отца; и что ж, получается, Бог для меня, - неведомый персонаж, оставивший меня еще до рождения?
«Да святится Имя Твое», - что это значит? Какое такое Имя?
«Да приидет Царствие Твое», - и чего?
«Да будет Воля Твоя…», - организм предпочитает, чтобы была его воля.
«Хлеб наш насущный…», -  хлеб? - фи! Почему не  пирожные?
«И прости нам  долги наши, как и мы…» -  я, признаться, долгов никому не прощаю; я про них просто начисто забываю. Ну, и что ж: мне молиться, чтобы Бог про меня забыл?
«И не введи нас во искушение…», - это уже вообще! Что же Он за Отец, если искушает Своих детей?
Так я упрямо бубнила и богохульствовала, пытаясь понять: почему? Почему каждое слово мне тут против шерсти?
Collapse )
К примеру: «Возлюби Господа Бога твоего», - у меня отзывается. Я представляю: вот Господь выдергивает Израиль из рабства, как морковку из грядки, и дает евреям в -  землю, «текущую молоком и медом», Закон, историю… А взамен требует: «Возлюби!»  - Тут и возлюбишь! Куда ты денешься?! А «Отче наш»,  - молитва Нового Завета. И тут что-то  другое, мне недоступное. Дверь заперта, и я не в силах у себя в душе найти ключ. Так минут 20, пока автобус стоял у Кремля, ожидая проезда какого-то начальственного кортежа, - я колотилась в эту закрытую дверь, повторяя снова и снова «Отче наш, иже еси на Небеси…»… А когда мы поехали, дверь открылась, и я поняла…

«Отче наш» в устах Христа совсем не то же, что, к примеру, в словах Исайи: «Ты - Отец наш; мы – глина, а Ты – образователь наш…» У Исайи Отец – Творец, далекий и неприступный, а для Христа Он – второе Я, «Единосущное и Нераздельное». Полное тождество: «Я и Отец – одно». И вот из этой «точки Омега», из потрясающего все естество, ослепительного, как молния, абсолютного единения с Богом – Христос и учит нас начинать молитву. Дальше возникает дистанция: «Имя Твое», а не мое… Появляется «Царство», которое покуда не наступило… Мы спускаемся с Неба на землю и просим о хлебе,  как земные, плотские существа… Мы сознаем, что немеряно задолжали, поскольку страшно  далеки от того, какими Господь нас задумал... И, наконец, в последних строках фигурирует  совсем уже сумрачная, печальная периферия, где мы бродим среди искушений, то и дело попадая в лапы лукавого… Как детский мячик-раскидайчик, человек вылетает из руки Божией и удаляется... И в каждой точке этого удаления - своя просьба,  своя мольба о насущном.  «Отче наш» охватывает всю человеческую психическую  вселенную, все градации удаления/близости к Богу, и учит, что в каждой точке, куда бы человека ни занесло, связь сохраняется, нить не рвется, она в руках Божиих, - и мы в любую минуту можем вернуться туда, где  "Царство, и Сила, и Слава  и ныне и присно и в веки веков. Аминь!"
задумчивость

Итоги недели

Итак, в понедельник я бодро начала писать великопостные заметки и споткнулась на пятый день. Текст слетел и мне стало лень его восстанавливать. Пост был про стресс, про то, что (хотя и известно, как) организм не желает отказываться от этой клизмы с кортизолом, от  этого внутреннего кнута. Поскольку в "горизонтальной" жизни стресс - единственный проверенный способ заставить тушку  рвать жилы и участвовать в общем забеге.
А в "вертикальном" положении, типа, главное – сразу сдаться, сойти с дистанции, и, уж если выкладываться, то не ради приза, а чтобы проявить (прорастить, продумать, прорисовать, пропеть, протанцевать - осуществить любым способом) то, что присутствует в поле твоего осознания как непроявленная покуда форма…   

В какой-то момент, пытаясь заново сформулировать вот это вот все, я  испытала нестерпимый приступ стыда и скуки. Зачем? Какого хрена публично обсасывать подробности своей душевной физиологии? Чтобы продемонстрировать, какая ты  умная, способная, проницательная, бесстрашная, готовая вынести отсутствие отклика и т.д.? - Стыдно! Заткнись! Не позорься! И, помаявшись, я поняла, что именно эта скука, стыд и отсутствие мотивации  - самый ценный итог недели. Мое ненасытное тщеславие ясно дало понять, что мое  писание ему не по вкусу. Чудесная  новость! Для тщеславия все это - не корм. Так что станем продолжать. 

*Спасибо ангельской душе feodora_ella за одинокие лайки к моим постам. 
задумчивость

идентичность

В «горизонтальных» страданиях связанных с одобрением/неодобрением  меня «другими» есть особенно болезненные места.  Вот не одобряет кто-то, как я выгляжу, - ну и плевать мне.  Меня это не задевает. А вот, если игнорируют, и  обесценивают  то, что я, допустим,  пишу, - тут меня  током бьет. Я прямо внутренне взвиваюсь от боли, - наступили на мою идентичность. Идентичность, это, видимо, то самое место, где близко к поверхности подходит погрязшая в стихиях «мира сего» душа.

Вот живешь ты – весь такой «хороший», «удобный», приспособленный и укутанный толстым-толстым  слоем защит. Исправно делаешь, что от тебя хотят. И вдруг робко, эдак украдкой, в трясущемся кулачочке, не говоря никому не слова,   просовываешь в этот мир что-то  «свое». И ждешь с замиранием сердца, что это твое «свое» люди примут, скажут: окей, оно нам нравится, и мы еще охотней, чем раньше, станем  тебя кормить, поить, гладить по головке,  носить на ручках… Короче, ты жаждешь быть уверенным, что «не умрешь на помойке», даже если рискнешь быть собой. А люди, - суки такие! -  не понимают. Не принимают! Они даже не в курсе, насколько для тебя это важно. И ты извиваешься внутренне, корчишься и ревешь от обиды: тебя уничтожили, стерли ластиком, тебе отказали в главной потребности одушевленного существа  – БЫТЬ!

Придя же в «вертикальное» положение,  мигом осознаешь, что ты ЕСТЬ. И никакие «другие» даже близко не имеют власти решать: быть тебе или не быть. То есть все твои муки не от того, что тебя отвергли, а от того, что ты сам выбирал «не-быть», сам из страха залез под корягу, и, оголодав,  время от времени партизански высовываешься оттуда в расчете подхарчиться чужим вниманием и прочими радостями «мира сего». Тебе отказывают в этом… Да, даже если и не отказывают, - все равно таким способом душевный голод не утолить. Душа не может питаться земным. Для нее это смерть, отрава. Она создана сама питать мир собой, перерабатывать и воплощать на земле Иное. Причем открыто, геройски, с развернутыми знаменами, как армия идет на войну.
задумчивость

ощущение времени

В «горизонтальном» положении ты все время как бы на привязи, на «резинке» у времени. Ты либо торопишь события, либо оттягиваешь до последнего, когда энергия прокастинации переходит уже в энергию неминуемой катастрофы, и организм, дабы избежать погибели, выделяет-таки толику дофамина на неприятное дело.
При «вертикальном» способе существования, время делится на кванты,  каждый из которых подобен капле: зарождается, набухает, тяжелеет… И ты, пока он длится, -  вмещаешь  туда все-все: небо,  дома, лужи, людей и деревья (если гуляешь); мысли, слова, созвучия, образы, переживания персонажей (если чего-то пишешь); ощущения, оттенки вкуса, свойства кухонной утвари (если готовишь), - пока, исполнившись, он не отрывается, чтобы кануть в прошлое и уступить место новому.
Время принадлежит тебе, и ты под завязку заполняешь его, чем хочешь.